Дискуссия - ПОМИДОР
Бюллетень Левой оппозиции
В связи с недавним появлением на одном из дружественных ресурсов весьма странной статьи, публикуем очень короткую, но очень доходчивую заметку уважаемого . В последнее время среди левых (в том числе среди анархистов) крайне популярно противопоставление классовой и гендерной проблематики. Дескать, буржуа тоже может быть геем, женщина может быть крупной начальницей, неужели мы должны защищать и их тоже? Это может быть, отчасти, актуальным в полемике с некоторыми течениями радикального феминизма. Когда заходит речь о голосовании за «гендерно-близких» политиков, когда звучат призывы при приёме на работу отдавать приоритет людям определённого пола, когда поднимаются на флаг «успешные» и «добившиеся» представители меньшинств — самое время вспомнить о классовом. Но это касается, в первую очередь, отвлечённых теоретических споров. В реальности, дискриминации подвергаются, в первую очередь, именно те представители меньшинств (будь то меньшинства гендерные или национальные), которые находятся в положении наёмных работников. Мнимое отсутствие геев на заводе — отнюдь не доказательство того, что мужеложество является буржуазным излишеством. Просто гею, работающему на заводе, гораздо сложнее сделать камингаут и жить своей жизнью, чем, к примеру, деятелю шоу-бизнеса. Большая часть дискриминации — это дискриминация на рабочем месте и по месту жительства и ей подвергается именно пролетарий (в крайнем случае, мелкий буржуа вроде рыночного торговца). То же касается и женщин. которые сталкиваются с неравной оплатой труда и часто по экономическим причинам не могут совмещать работу и рождение детей. Можно вспомнить и национальные меньшинства — один из популярных сюжетов в левой еврейской пропаганде начала 20-го века — противопоставление еврея-рабочего и богатого еврея, банкира или буржуа. Первый дискриминируется не только из-за социального положения, но и из-за национальности, второй почти всегда может купить себе спокойствие и комфорт. Национальное и гендерное идут не параллельно, а рука об руку с классовым. Именно поэтому вопрос «а зачем защищать м-ства, если среди них есть буржуи» не имеет ни малейшего смысла. В Южных Штатах США были и чернокожие рабовладельцы. Это ни в коей мере не противоречило необходимости бороться против расизма и рабства.
Автор: Иван Овсянников, Массовые протесты уходящего года породили бурю сомнений и колебаний в российском левом движении. Приложив ухо к асфальту Болотной площади, многие из нас ожидали услышать «мерную поступь железных батальонов пролетариата». А когда батальоны не пришли, поспешили откреститься от мелкобуржуазных «хипстеров с I pad-ами», объявив демократические требования блажью бесящейся с жиру столичной публики. Класс, которого еще нет Удивительно, но в современном русском языке нет даже актуального самоназвания для наемных работников. Слово «рабочий», человек физического труда , скорее можно услышать из уст «гуманитария», чем заводчанина. Последний скажет о себе: «Я – слесарь, сварщик, водитель и т.п.» или «Я работаю там-то». Еще хуже дело обстоит с понятием «трудящийся», которым в лексиконе казенного марксизма-ленинизма когда-то было принято обозначать триединство рабочих, колхозного крестьянства и советской интеллигенции. Сегодня его содержание окончательно выхолощено - остался лишь ретро-официоз. Парадокс нынешней эпохи - в том, что хотя в России сколько угодно слесарей, сварщиков, доярок, грузчиков, строителей, рабочего класса как идентичности, субкультуры, идеологического концепта – не существует. Банковский клерк, учитель, программист, журналист, дизайнер (являющиеся такими же эксплуатируемыми, как и промышленные рабочие) не осознают себя частью пролетариата. Точно так же работник автозавода отнюдь не ощущает себя собратом трудового мигранта, моющего пол в цехах того же предприятия. Какой контраст с Грецией, где в недавней всеобщей забастовке принимали участие даже судьи! Я назвал эту ситуацию парадоксальной, но на самом деле она естественна для общества, где отсутствует то, что, согласно ортодоксальному марксизму, только и превращает пролетариев в класс «для себя» – традиция массовой борьбы угнетенных против капиталистической элиты. Наемный труд является порождением промышленной революции, но рабочий класс – детище социализма, продукт теоретического осмысления противоречий и борьбы внутри буржуазного общества . Беспечность, с которой левые активисты оперируют термином «рабочий класс», пытаются вещать от имени этого несуществующего субъекта, свидетельствует о крайнем упадке марксистской мысли. Вместо того чтобы исследовать реальные противоречия и особенности жизни людей, принадлежащих к различным категориям наемных работников и на этой основе строить свою политику, эти левые продолжают пустые и вредные дебаты о «рабочизме» и «мелкобуржуазности». Какой рабочизм нам НЕ нужен Не так давно мне пришлось спорить с одним левым, который работает инженером на автозаводе. Будучи сам ИТР-ом, а не рабочим, он, однако, был весь преисполнен презрением к «троцкистам-гуманитариям», чьи неуклюжие попытки агитировать за создание профсоюза вызывают у трудящихся лишь недоверие. Впрочем, и сам он тоже не мог похвастаться какими-либо успехами на поприще профсоюзного органайзинга. Спору нет, среди активистов левых движений сегодня мало хороших организаторов. Но если бы их было больше среди самих рабочих, гуманитариям вовсе не пришлось бы рыскать у проходных, уговаривая «массы» побороться за повышение их собственной зарплаты. Нет никаких причин льстить рабочим, приписывая им мнимые добродетели. Профсоюзные активисты говорят об окружающей их разобщенности, карьеризме, инертности и трусости, в неравной борьбе с которыми обычно захлебываются инициативы по созданию профорганизаций. Дух коллективизма и взаимовыручки присущ работникам физического труда не в большей и не в меньшей мере, чем российскому обществу в целом. Редчайшие примеры успешных забастовок далеко не достаточны, чтобы говорить о тенденции. Они показывают, какими рабочие могут стать , преодолев косность мышления и пережив опыт солидарности. Не являются промышленные рабочие и самой страдающей группой наемных тружеников. Конечно, условия труда и оплаты очень сильно разнятся в зависимости от предприятия, отрасли или местности. Однако если говорить об относительно современных производствах, то зарплата на них обычно не опускается ниже средней по региону. Так, при официальной средней зарплате в Питере – 34 тысячи рублей, рабочие автозавода «Форд» получают в среднем 37.800, «Ниссан» - 34.700, «Тойота» - 35.500 руб./мес., притом, что зарплата преподавателя философии в вузе – 15 тысяч рублей, а дворника-мигранта – 8-10 тысяч. Недавно на сайте профсоюза «Учитель» появилась по разным районам страны. Несмотря на то, что на волне предвыборных обещаний заработки учителей в 2011-2012 гг. выросли, в большинстве регионов они по-прежнему варьируются в пределах 15-20 тысяч рублей. А ведь учителя считаются одной из главных опор правящего режима. Разумеется, оценивая степень эксплуатации, надо учитывать не только размер зарплаты, но и характер труда, его тяжесть и последствия для здоровья. В этом смысле ситуация на промышленных предприятиях поистине ужасающая. Однако если сравнить жизненные условия рабочего автозавода с существованием, которое ведет какой-нибудь промоутер, мерзнущий у метро в костюме помидора, официантка в баре или сотрудник call-центра, то еще неизвестно, кому из них по-настоящему «нечего терять». Не подтверждает практика и миф о том, что работники физического труда особенно восприимчивы к социально-экономической проблематике, тогда как вопросы политические, гендерные или экологические для них совершенно неактуальны. Правда, что рабочие (в узком смысле слова) принимают незначительное участие в движении за политическую демократию. Но и профсоюзное движение, вроде бы, апеллирующее напрямую к «желудку», не может пока похвастаться бОльшими успехами. Логичнее предположить, что сравнительно низкий уровень образования и политической осведомленности рабочих делает их более консервативными, погруженными в быт и подверженными влиянию масс-медиа, сравнительно с теми, кто занят в интеллектуальном производстве. Выступая против «пролетарского снобизма» (характерного не столько для рабочих, сколько для определенного круга левых), я, разумеется, вовсе не хочу подпитывать снобизм «интеллектуальный». Напротив, я считаю, что и тот, и другой являются лишь двумя сторонами одной медали. Например, мне кажется, что когда Борис Кагарлицкий отправляется в паломничество к проходным, желая показать пример «олибералившимся» левым, это отчасти напоминает путешествие восторженного туриста к аборигенам. Приезжающий в экзотическую страну европеец ожидает увидеть туземцев, живущих в гармонии с природой, не развращенных цивилизацией и наделенных вековой мудростью. Но если бы он пожил с ними подольше, он обнаружил бы не дикость и не романтическую идиллию, а обычных людей, со всеми их достоинствами и недостатками. Современный рабочий отнюдь не находится вне идеологий, его сознание – вовсе не «чистый лист». Как и все люди, он обладает своими взглядами на жизнь, переживает психологические проблемы, не в последнюю очередь связанные с гендером и сексуальностью. Его актуальные интересы совсем не обязательно связаны с заработной платой и ценами на картошку. Проблема в том, что мировоззрение рабочих в большинстве случаев формируется под влиянием реакционного интеллектуального ширпотреба, который для критически мыслящей аудитории давно превратился в аналог ковра на стене или шуток Петросяна. Позиция вульгарных рабочистов, боящихся оскорбить чувства пролетариата обсуждением акции Pussy Riot, прав женщин или ЛГБТ, в конечном итоге, сводится к поддержке господствующего консервативного дискурса, порабощающего пролетариат. Креатариат и его классовые интересы Левые активисты и интеллектуалы почему-то убеждены, что совершить революцию они смогут, лишь опираясь на таинственного Другого. Они принесли бы куда больше пользы, если бы, поменьше комплексуя по поводу своей «непролетарскости», попытались открыть рабочих в себе самих. Говоря о производителях интеллектуальных продуктов (я бы назвал их не «креативным классом», а креатариатом ), нельзя не отметить, что их социальное бытие определяется теми же фундаментальными конфликтами, которые актуальны для всех наемных тружеников. Отчуждение . Наемный труд по Марксу является отчужденным. Рабочий продает свою рабочую силу капиталисту, попадая в частичное рабство к собственнику средств производства. Время, отданное отупляющему, нетворческому труду на хозяина, фактически вычеркивается из жизни. Продукт труда не принадлежит производителю, так же, как и сам работник не принадлежит себе в процессе труда. Результатом становится духовная и физическая опустошенность, ведущая к разрушению личности. Это так же справедливо применительно к журналисту, преподавателю или менеджеру по продажам, как и в отношении слесаря или сварщика. Более того, возможно, нигде отчуждение не принимает столь резкие формы, как в сфере духовного производства. Если работник физического труда еще может сохранить некую психическую автономию от работодателя, то репортер, учитель или продавец вынуждены говорить голосом своего эксплуататора, полностью отождествить себя с ним или жить двойной жизнью. Бесправие . Не так давно мне пришлось общаться с активистами профсоюза, возникшего на одном из петербургских телеканалов. Это были люди технических специальностей: операторы, осветители, гримеры. Когда я спросил у них, состоят ли в их профсоюзе журналисты, они ответили, что нет, т.к. последние гораздо больше рискуют быть уволенными. То же самое можно сказать о большинстве офисных служащих и других гордых обладателях диплома о высшем образовании. Моя хорошая знакомая, автор замечательных статей и книг по философии, рассказывала, что в институте, где она работает, действует строжайший дресс-код, малейшее отступление от которого может повлечь за собой увольнение преподавателя. И это еще не самый выразительный пример. В отличие от промышленных рабочих, потенциальная мощь которых связана с наличием крупных трудовых коллективов, труд работников сферы услуг, как правило, индивидуализирован и децентрализован. Это мешает созданию эффективных профсоюзов, способствуя распространению таких практик трудовых отношений, при которых сама возможность апеллировать к Трудовому кодексу и легально отстаивать свои права становится нереальной. Низкий социальный статус . Одним из наиболее кричащих противоречий жизни трудящихся непроизводственной сферы является конфликт между высокими притязаниями, связанными с уровнем образования и фактическим социальным положением. По сути, перед нами та же трагедия «лишних людей», которая привела в революцию образованных разночинцев XIX века. Известно, что лишь около половины выпускников вузов находит себе работу по специальности. Наличие диплома давно уже не дает каких-либо гарантий и привилегий. Для многих молодых людей оно, скорее, является пропуском к прилавку Макдоналдса. Почему все-таки необходимо быть рабочистом Выше мы отметили, что распыленность работников интеллектуального труда и сферы услуг создает серьезные препятствия для создания профсоюзов и отстаивания экономических интересов. Однако это вовсе не означает, что они не способны осознать свои интересы и играть важную роль в борьбе за социальную справедливость. Образованные «новые бедные» объективно заинтересованы в социализме не меньше, чем индустриальные рабочие. Как на Западе, так и в Советском союзе массовая интеллигенция выросла на почве социальных завоеваний пролетариата, таких как развитая система образования и здравоохранения, передовая промышленность и наука, государственная политика, направленная на рост благосостояния и культурного уровня граждан. Массовые выступления альтерглобалистов или сторонников Occupy демонстрируют поразительный пример протестных мобилизаций, имеющих антинеолиберальную окраску и зародившихся вне традиционных структур рабочего движения. Характерная черта этих движений состоит в том, что, несмотря на свойственные им иллюзии, они носили непосредственно политический характер, так же, как и протесты за честные выборы в России. Сила протестных движений, ядром которых становятся работники непроизводственной сферы, состоит именно в том, в чем обычно проявляется слабость классического тред-юнионизма – они направлены непосредственно против государства, ставят радикальные цели, не замкнуты в рамках отдельных предприятий и отраслей. Однако у этих движений есть и ахиллесова пята – они не затрагивают нерв капиталистической экономики, реальное производство и транспорт. Протестующие студенты или служащие могут затопить улицы мегаполисов, но парализовать город или страну всеобщей забастовкой способны только рабочие. Именно это, и только это, делает работу левых в рабочей среде необходимой и неизбежной.
От редакции. Статья Ивана Овсянникова, активиста , построена на полемике с внезапно "полевевшими" российскими национал-большевиками. Тем не менее, мы считаем, что она будет полезна и многим украинским "левым", особенно тем, кто всё никак не может избавиться от разнообразной консервативной шелухи. С тех пор, как, поругавшись с либеральными союзниками, «Другая Россия» совершила свой поворот налево, лимоновцы делают явные успехи. Статья лидера питерских национал-большевиков Андрея Песоцкого «Типичный коммунист. Портрет бумажного героя», опубликованная на сайте Sensus novus, - почти не отличается от аналогичных образчиков невежественного вздора, выходящих из под пера людей, считающих себя левыми. В своем опусе, вдохновленном прозрениями «самого мудрого и свободного в суждениях олигарха» - Михаила Ходорковского, Песоцкий обвиняет «красных без прилагательных» в догматизме, евролевизне и поддержке разного рода меньшинств – женщин, представителей ЛГБТ-сообщества, мигрантов. По мнению автора статьи, типичные коммунисты не понимают, что «социальные вопросы – самые острые» (не то, что всякая хрень вроде нечестных выборов и «пляшущих девок в храме»). Именно это, признается другоросс, мешает ему «впитать прах Сталинграда» - что бы это ни значило - и окончательно покраснеть. Первый ушат праведного гнева ожидаемо достается «породнившимся с леваками» феминисткам, которые «Просто не знают, чем заняться, выдумывая себе диковатые абстрактные цели». В качестве особенно вопиющего примера Песоцкий приводит один из пикетов в Петербурге, на котором феминистки «назвали нормальную полную семью «патриархальным адом». «Каково вам?», - вопрошает шокированный до глубины души моралист. Помню, когда мне было лет шестнадцать, я буквально зачитывался газетой «Лимонка». Лозунги типа «Сталин, Берия, ГУЛАГ!» и заигрывания с нацистской эстетикой мне не были близки и тогда. Но, что действительно подкупало, так это бескомромиссный нигилизм, искреннее презрение к обывательщине, свойственные НБП в ее лучшие годы. С тех пор утекло много воды. Ниспровергатели выросли, обзавелись детьми, стали консервативны, но при этом умудрились не сделаться умнее. Иначе как объяснить возмущение г-на Песоцкого по поводу активисток, посягнувших на святая святых – патриархальную семью (которую другоросс, не смущаясь, именует «нормальной»)? Если я процитирую Маркса, Энгельса или Ленина, то автор, классиков явно не читавший, наверняка, обвинит меня в «талмудизме». Поэтому сошлюсь на книгу, давшую имя его собственной партии: « Семья, сучий потрох, гнойный аппендицит, группа тел, сжавшихся воедино во взаимном объятии страха… Семья обучает бояться, трястись, усераться от страха. Это школа трусости… » (Эдуард Лимонов, Другая Россия). Питерские феминистки, которых национал-обыватель Песоцкий обвиняет в «незнании чем заняться», одни из немногих в России, кто поднимает тему домашнего насилия и предлагает конкретные меры для борьбы с этим злом. Как раз этому и был посвящен запомнившийся Песоцкому пикет. Поборнику «социальных проблем», это, возможно, покажется экзотикой, но для миллионов женщин, детей и подростков каждодневную угрозу представляет не подметающий улицу таджик, а пьяный отец или муж. Другой сакраментальной для нашего героя темой является нелегальная миграция. « Так получилось , - умничает Песоцкий, - что Карл Маркс не уделял должного внимания вопросам этногенеза и миграции. Оно и понятно – в XIX веке численность населения Земли не росла в бешеном темпе, мобильность людей была намного ниже, чем сейчас, поэтому этносы были более стационарны, их интересы меньше сталкивались друг с другом ». И, после ритуальных упреков в адрес Типичного коммуниста, заключает: « Удар по нелегалам мог бы стать и ударом по капитализму. Запретив нелегальную иммиграцию, можно поставить на место бизнес, сделать его социально ответственным, без трудового рабства в строительных вагончиках ». На самом деле, именно г-н Песоцкий уделял недостаточно внимания собственному образованию. Иначе он не порол бы откровенную чушь о ХIX веке, который был, как известно, эпохой колониальных войн, национально-освободительных движений и заселения Нового света мигрантами из Европы. Карл Маркс, возможно, не в должной мере интересовался вопросами «миграции и этногенеза». Однако этого нельзя сказать о Фридрихе Энгельсе, посвятившем им целую серию трудов, начиная с «Происхождения семьи, частной собственности и государства» и заканчивая работами по древней истории германских народов. Уже в первом крупном произведении Энгельса «Положение рабочего класса в Англии» мы находим удивительно актуальный раздел об ирландской иммиграции. Красочно описывая грязь, нищету и пьянство, в которых жили ирландские чернорабочие, Энгельс отнюдь не призывает английских пролетариев избавиться от проклятых католиков. Он видит выход в общей борьбе рабочих за свое освобождение: « Иммиграция… с одной стороны… конечно снизила уровень английских рабочих… но зато, с другой стороны, она способствовала углублению пропасти между рабочим классом и буржуазией, а, следовательно, ускорила приближение надвигающегося кризиса… Ирландская иммиграция… приносит в Англию и прививает английскому рабочему классу страстный, живой темперамент ирландца… Черствый эгоизм, присущий английской буржуазии, гораздо дольше сохранился бы и в рабочем классе, если бы не примешался к нему великодушный до самоотверженности, руководимый в первую очередь чувством, характер ирландца ». Впрочем, оторвемся от нашего Талмуда, и вернемся к гораздо менее содержательным писаниям г-на Песоцкого. Мысль о том, что нелегальную миграцию следует запретить, по своей свежести может соперничать разве что с утверждением, что надо запретить национал-большевистскую партию. Уж запрещали! Но только это совсем не мешает Андрею Песоцкому бредить наяву на не слишком взыскательном сайте Sensus novus. Разумеется, в рамках данной статьи невозможно сколько-нибудь полно осветить такую сложнейшую проблему, как миграция. Отметим лишь, что в реальности вопрос стоит вовсе не о том, вводить или нет квоты на ввоз иностранной рабочей силы (они вводились и отменялись неоднократно), и не в том, нужен или нет визовый режим со странами Средней Азии (ЕС не зря называют «крепостью», но это отнюдь не снимает там проблем, связанных с миграцией). Если отбросить дешевую демагогию, то речь должна вестись о другом: Как уничтожить спрос на полурабский труд? Как обуздать рабовладельцев и повязанных с ними чиновников? Как облегчить мигрантам интеграцию в российское общество и обеспечить им возможность легально отстаивать свои права? Обо всем этом г-ну Песоцкому могли бы многое рассказать левые: активисты профсоюза «НовоПроф», работающие с дворниками-таджиками или участники движения «Студенческое действие», преподающие русский язык детям мигрантов. Но, к сожалению, это не те «социальные вопросы», которыми наш бравый нацбол привык интересоваться. Песоцкие слишком глупы, чтобы всерьез разбираться в сложнейшей проблеме миграции. Они предлагают просто «ударить по нелегалам», уверяя, что тем самым они наносят удар по капитализму. Желающим таким образом бороться за светлое будущее разумнее записаться в менты, чем в нацболы. Песоцкие слишком глупы и для того, чтобы спорить с реальными оппонентами. Вместо того чтобы прочитать хотя бы раздел о миграции в , они предпочитают дискутировать с фэнтэзийным героем по имени «Типичный коммунист». Ну, и, конечно же – ТА-ДАМ!!! – излюбленный козырь закомплексованных обывателей, ЛГБТ-вопрос: « Российское общество воротит от ЛГБТ-выходок… Казалось бы, «типичным коммунистам» надо вообще молчать на непопулярные темы, чтобы быть на одной волне с трудовым народом, но нет же – трубят во все трубы, отдаляясь от рабочих и закрываясь в своем талмудизме ». Просвещать г-на Песоцкого на темы гендера и сексуальности – дело явно неблагодарное. Поэтому остановимся на «трудовом народе», с которым, как кажется нашему герою, он установил телепатический контакт. Демагоги очень любят оперировать такими категориями, как «российское общество», «большинство», «народ», вкладывая в эти понятия свои собственные извращенные представления о «простых людях». Интеллектуалы, мнящие себя мозгом нации, обычно изображают «население» в виде толпы троглодитов, инертных, инфантильных, живущих чисто желудочными потребностями. Эти овощечеловеки свято ненавидят баб, пидоров, хипстеров и понаехавших, веруют в бога и доброго царя. Такой массе всегда нужен фюрер, ласкающий ее предрассудки и перенимающий ее жаргон. Ну, и еще немножко «социалочки». Именно так, по-видимому, представляют себе народ Путин и «Единая Россия». На деле они ориентируются на слой самых заскорузлых, тупых и консервативных мещан, сюрреалистических персонажей Сорокина и Лимонова. К реальной жизни этот карикатурный образ народа относится примерно так же, как представления г-жи Новодворской. Российское общество расколото на множество культурных, поколенческих, идеологических страт, говорящих на разных языках и зачастую неспособных понять друг друга. Этим прекрасно пользуется власть, стращая жителей провинции бесящимися с жиру москвичами в норковых шубах, гламурными геями, нацболами, леваками и прочими наймитами Госдепа. Нацболы любят кричать, что им нужна «другая Россия», но при этом – устами песоцких – солидаризируются с самыми реакционными стереотипами официозной пропаганды и рабской морали. Задача радикальных левых состоит сегодня не в том, чтобы, подлаживаться под консервативный дискурс (поступая так, г-н Песоцкий находится на одной волне с «ЕдРом», а вовсе не с трудовым народом). Мы должны находить болевые точки общества – те самые социальные проблемы, к числу которых, безусловно, относится и вмешательство государства и церкви в частную жизнь граждан. Мы обязаны провоцировать общественную дискуссию и борьбу, формировать новое сознание угнетенных, новый язык сопротивления, а не дожевывать объедки со стола идеологов правящего класса.
Автор: Сергей Ищенко, "Левая оппозиция" Сегодня, между прочим, годовщина «оранжевой революции». Тут СМИ пишут, что отметить сие событие на Майдан вышло аж двести человек. Политические «заробітчани» из самозваной «Коалиции участников оранжевой революции», вечные юлебабушки с Юлиным портретом и какой-то чудила с американским флагом… Вот пишут ещё, мол, скандируют «Ганьба Ющенку!». Хе-хе. Короче, карикатура на карикатуру. Кстати, государственный праздник по поводу годовщины «майдана» никто не отменял. «День свободы» называется. Красивое название. Только вот не хочется праздновать. Не мой праздник совсем. Эти двести человек на Майдане, наверное, до сих пор думают, что это революция была. Вот даже товарищи по «Левой оппозиции» , что не революция, конечно, но ситуация уж точно революционная. А у меня как всегда особая точка зрения. Субъективная, естественно. Но небезосновательная. Не буду загружать читателя (или читательницу, что особенно приятно) социологическими данными, цитатами и прочей наукообразной нудотой – только тезисы. Итак, приступим. Все ж, наверное, согласятся, что киевский Майдан не был стихийно вспыхнувшим протестом, как, например, каирский Тахрир или мадридская Пуэрта дель Соль. Он стал просто пиком противостояния между разными группировками правящего класса, одна из которых сумела мобилизовать в свою поддержку «улицу». Причём «улицу» очень разношёрстную – от вполне левых сторонников социал-демократических моделей до откровенных самых что ни на есть кошерных бонов. От продвинутой студенческой молодёжи до ныне покойной бабки Параски. Почему так получилось? Попробуем разобраться. В девяностые новорождённая буржуазия тоже сбивалась в стаи (тогда говорили «кланы» - модно так, почти по-сицилийски) и боролась между собой за передел рынков и сфер влияния. Ещё как боролась – потому и «лихие девяностые». Но, несмотря на все противоречия и конкуренцию, украинские капиталисты имели общий классовый интерес – во-первых, довести рыночные реформы до логического завершения, и, во-вторых, не допустить, чтобы поднялся с колен «весь мир голодных и рабов», границы которого, в результате тех самых рыночных реформ сильно расширились. Поэтому-то и нужна была сильная консолидированная центральная власть, которая железной рукой проводила бы рыночные преобразования, и была одновременно арбитром, посредником между «кланами» капиталистов. Отсюда и Кучма со своим «кучмизмом» - помните такое словечко? На рубеже нулевых ситуация поменялась. Капитализм был успешно реставрирован, скажем больше, страна постепенно отходила от шока, вызванного крахом СССР. Сначала в пищевой промышленности, а потом и в других отраслях начало рости производство. Выплачивались пенсии, бюджетникам потихоньку повышали зарплаты. У людей менялись приоритеты, общество более-менее стабилизировалось. Многие группы капиталистов авторитарный режим больше не устраивал. Особенно тех, кто остался не у дел в выстроенной за предыдущее десятилетие системе. Именно они и стали сначала «оппозицией», а потом «оранжевыми». Именно они призвали массы на Майдан. И некоторая часть масс на их призыв откликнулась. То, что люди, нацепившие на себя оранжевые ленточки и скандировавшие «Ю-щен-ко!», испытывали явную неприязнь к сложившейся системе и искренне хотели её поменять – это никаких сомнений не вызывает. Демократические лозунги «майдана» выглядели очень даже привлекательными на фоне дремучего консерватизма Кучмы и его официального престолонаследника Януковича. Жители палаток на главной площади столицы действительно высказывали свой протест. Только вот ничего классового в этом протесте не было. «Майдан» сплотил оппозиционные фракции крупного капитала, средний и мелкий бизнес, всяких менеджеров среднего звена, интеллигенцию, молодёжь, были и рабочие. Но «низы» не выдвигали никаких своих программ, вообще ничего не предлагали, а просто шли за «верхами». Но и с другой стороны, в лагере провластного кандидата наблюдаем такую же картину. Шахтёры Донбасса увлечённо поддерживали своих эксплуататоров, а работники киевских или львовских предприятий – своих. Всё это, действительно массовое, «оранжевое» движение, отмечает один уважаемый украинский анархист, «по сути, имело лишь одну задачу, одно требование, один лозунг – «оранжевых» к власти, Кучму и его официального преемника Януковича – долой. Ни на миг рамки этого требования не были расширены толпой». Если требования и расширялись – то уж никак не народными массами, но политическими организациями вроде «Поры», пытавшейся играться в непримиримых радикал-демократов. Ну, мы помним, чем эти игры закончились – уже на первых после «майдана» выборах «Пора» явила своё истинное лицо, оказавшись, говоря ленинскими словами, «поганым стойлом карьеристов»… Во время «оранжевых» событий ни в киевских палатках, ни в одном другом месте нашей необъятной страны не начинались классовые движения, которые поставили бы другие цели помимо «Ющенко – так!» - хотя бы минимально социальные или экономические. Все хотели лишь, чтобы «наши победили». Чтобы потом горько разочароваться в этих самых «наших». Ведь даже те двести человек, что вышли на Майдан сегодня, кричали «Ганьба!» своему тогдашнему кумиру… В этом отличие «майдана» и от «Арабской весны», и от «возмущённых» испанцев, и от оккупантов Уолл-стрит, и даже от российской «Белой ленты». Массы не самоорганизовывались, они шли за вождями. Они откликались на призывы вождей и выполняли приказы вождей. Причём вождями были даже не безбашенные популисты вроде раннего Чавеса, а благопристойные, слоноподобные, скучные буржуазные политики. Обидевшаяся часть правящего класса. Не более того. Так что не было никакой революции. И никакой революционной ситуации. Празднуйте сами свой пластилиновый «День свободы». Моя революция – впереди.
Предлагаем вашему, дорогие читатели и читательницы, вниманию, очень интересное интервью с замечательным философом и многолетним активистом IV Интернационала Михаэлем Леви, подготовленное нашими товарищами из . — Многие свои тексты и выступления вы посвящаете вопросам либертарной теологии. Как известно, в России большое число верующих людей, и в последнее время все более остро возникает вопрос о взаимоотношениях верующих и атеистов. Иногда кажется, что еще чуть-чуть и религиозность в России станет синонимом консерватизма и отсталости. Есть ли что-то революционное в христианстве самом по себе, или же все те случаи политизации верующих, которые вы изучали, возникали в конкретных социальных условиях? — Я бы сказал, что религия и священные тексты сами по себе не могут быть революционными. Они могут быть интерпретированы тысячей разных способов. Поэтому все зависит от каждой конкретной ситуации, как люди их читают и интерпретируют. В религии нет неотделимой сущности. Многие века католическая церковь использовала Евангелие в консервативном ключе, но в 60-х и 70-х годах под влиянием революции на Кубе и социальных протестов в Латинской Америке иудеохристианская традиция была проинтерпретирована в радикально-демократическим либертарном ключе. Это может быть объяснено не свойствами религии, а конкретными социальными и политическими обстоятельствами в конкретном месте в определенный исторический период. Я думаю, это может быть применено и к другим религиозным конфессиям. Я никогда не изучал православие, но я знаю, что в начале XX века в Санкт-Петербурге были группы христианских социалистов в православном сообществе. — Для любого левого вопрос о том, как относиться к религии, всегда стоит остро, а сегодня особенно. Как марксист вы принимаете верующих людей и религию со всеми предрассудками и суевериями или же вы относитесь к этому лишь как к временному феномену, который доживает свое время и исчезнет однажды, при наступлении того общества, за которое вы боретесь? — Религия существует тысячелетия, и я не знаю, как долго она еще будет существовать. Я не верю, что однажды она исчезнет. Это было иллюзией эпохи Просвещения, что с религией покончено. Религия продолжала существовать. Я считаю, что для левых, будь они марксистами или анархистами, вопрос не должен стоять так. Верят люди в бога или нет — неважно. Важно то, какую позицию занимает человек по отношению к существующей политической системе, выступает ли человек за капитализм или против него, за диктатора или против. Именно ответы на эти вопросы должны формировать отношение левого к какому-либо религиозному движению или группе. — Вы являетесь одним из теоретиков и активистов экосоциализма, автором экосоциалистического манифеста. Экосоциализм строится на критике постулата о необходимости постоянного роста производства и экономики. Но что делать с рабочими? Ведь если производство не будет расти, не будет увеличиваться число рабочих мест. — Это не совсем так. Речь не идет о том, что экономика не будет расти. Определенные виды деятельности, которые есть в мире сейчас, на самом деле бесполезны. И экосоциализм предполагает, что мы от них избавимся. К такой деятельности, например, относится реклама. Мы также не хотим использования атомной энергии, использования энергии атома для создания любого вида оружия и вообще создания оружия. Но при этом есть много видов деятельности, которые мы бы хотели развить в большей степени, чем они развиты сейчас. Мы хотим развить солнечную энергетику, образование, бесплатный общественный транспорт, органическое сельское хозяйство. Вся перечисленная деятельность требует большого количества рабочей силы. Рабочая сила переместится из тех сфер деятельности, которые являются бесполезными, опасными для человека и для экологии, в те сферы, которые будут приносить пользу и благоприятно воздействовать на человека и экологию. Это те изменения, за которые выступает экосоциализм. Работы будет достаточно для всех. Но мы также хотим, чтобы люди работали меньше. Мы хотим, чтобы у каждого было больше свободного времени, чтобы можно было учиться, заниматься искусством, играть, заниматься любовью. Если говорить на языке производства, то мы хотим производить больше свободного времени, нежели больше товаров. Сегодня люди покупают все больше и больше товаров. Они одержимы потреблением, что является следствием буржуазной идеологии консьюмеризма. В экосоциалистическом обществе не будет больше давления рекламы и буржуазной идеологии. Люди будут покупать что-либо для удовлетворения своих реальных нужд. Базовые нужды, конечно, шире, чем еда и одежда, это также потребность в культуре и образовании. — Но если говорить о сегодняшней ситуации, то по какой-то причине до сих пор во всем мире не так много людей примкнуло к левому движению. Ведь достаточно потратить несколько дней на чтение разных научных докладов, чтобы понять, что решить экологические проблемы в рамках капитализма невозможно. Как вы думаете, в чем проблема, почему люди не видят этой взаимосвязи? И есть ли такая проблема в Европе и в Бразилии? — Конечно, люди мобилизуются по конкретным проблемам. Во время борьбы они могут обнаружить, что их врагом является не только данная конкретная корпорация, но и государство, и вся система в целом. Л
Комментариев нет:
Отправить комментарий